Владимир Паперный
Косолапов до и после

Александр Косолапов прожил в Америке на два года дольше, чем в России. Его жизнь расколота надвое драматическим эпизодом под названием «эмиграция». Первая половина жизни прошла в ситуации, сформированной сталинской эпохой. Именно тогда была реализована мечта авангарда о слиянии художника с властью. О значении искусства в эту эпоху можно судить по беспрецедентным наградам и наказаниям, обрушившимся на представителей литературы и искусства. Одни были возвышены до уровня академиков и членов правительства, для них были созданы дома творчества, литературные и художественные фонды, щедро финансируемые профессиональные союзы — другие объявлены врагами народа, отстранены от творческой деятельности или уничтожены. Не так много было в истории эпох, когда каждый жест художника рассматривался с таким напряженным вниманием.

Поступив в Московскую среднюю художественную школу (МСХШ), Косолапов уже вступил на конвейер, готовивший, по его словам, «маленьких моцартов» для будущей райской жизни. Путь был ясен: МСХШ — Суриковский институт — молодежная секция сюза художников и т.д. Выбор Строгановского училища (вместо Суриковского) был уже до некоторой степени отклонением от линии. Ректором Строгановки был в то время ученик Родченко Захар Быков, среди преподавателей можно было найти уцелевших формалистов, и от всего заведения исходило едва заметное свечение тлеющего авангарда 20-х годов.

На факультете скульптуры Косолапов познакомился с Леонидом Соковым. Их ранние работы похожи, что дало некоторым критикам возможность объединить их в одну группу Соков-Косолапов. Во втором номере журнала «А-Я» (1980) на одной странице можно увидеть «Щеколду» и «Мясорубку» Косолапова, сделанные из дерева и веревок, и деревянную «Рубашку» Сокова. Если бы не было подписей, все три можно было бы принять за работы одного художника. Это наблюдение вызывает бурный протест Косолапова.

— Посмотрите на даты! — говорит он. — Мои сделаны в 1972 году. «Рубашка» Сокова в 1975-ом, когда я уже был в Нью-Йорке. Я эти его работы увидел уже много лет спустя, поэтому объединять нас в одну группу бессмысленно.

Следующий этап — знакомство с Виталием Комаром и Александром Меламидом (учившимися в той же Строгановке) и участие в соцарте. Интересно сравнить, как интерпретировали советские лозунги Комар-Меламид и Косолапов. Лозунг «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» подписан «Комар, Меламид». В стандартный лозунг внесен один элемент (подпись), который радикально меняет его смысл. С одной стороны, подписать массово-произведенный продукт это стандартный жест «редимейда». С другой, это доведенный до абсурда советский тезис «все мы простые советские люди». Слово «мы» в советских лозунгах подразумевает, что это как бы стихийно вырвавшийся возглас народа. Поставив свою подпись под этим текстом, Комар и Меламид одновременно утверждают свое единство и с советским народом, и с Марселем Дюшаном.

Живопись Косолапова на фанере «Сашок! Ты будешь пить чай?» (1975) имеет все атрибуты лозунга: красный фон, стандартный шрифт и профиль автора текста, но политический лозунг здесь «опущен» в мир обыденного. Вместо Ленина — профиль жены, вместо призыва к политическому действию — ненавязчивое предложение выпить чаю.

Комар и Меламид, изобретя соцарт, довольно быстро ушли из него в другие жанры. Косолапов, один из немногих, которые продолжают разрабатывать эту тему, недавно зарегистрировал сайт sotsart.com и тем самым «приватизировал» его. Он по существу продолжает разрабатывать тему лозунга «опущенного» в повседневность. Христос, говорящий про кока-колу “this is my blood”, написан на том же самом красном фоне, и речь снова идет о напитке. Работу можно было бы назвать «Сашок! Будешь пить мою кровь?» Она предоставляет большой простор для психоаналитика.

В 1975 году Косолапов эмигрировал. Одна из причин, которые он сам называет — его не приняли в молодежную секцию МОСХа с его мясорубкой из веревок и дерева и другими подобными скульптурами в стиле поп-арта. Но ясно, что хотя индивидуальные мотивы у всех уехавших художников могли быть разными, главной причиной был сам факт открытия границ и открывшаяся возможность воссоединиться с воображаемой культурой единомышленников.

Шок от Америки оказался близким шоку от службы в советской армии.

— Принцип «не хочешь — заставим», — рассказывает он, — как нельзя лучше описывает мой опыт в Америке. Что касается «не можешь — научим», то эта часть не очень подходит, учиться каждому приходилось самому.

Кроме стандартного набора трудностей — незнание языка, непонимание реалий, отсутствие связей и денег — добавилось разочарование в идее найти «своих».

— Мы думали, что попадем в Мекку авангарда, где нас примут как вернувшихся блудных детей, — продолжает он. Для нас, «маленьких моцартов», культура это что-то мягкое, ласково облегающее. Все тебя любят, как только ты открываешь рот, все жадно слушают. Здесь же мы попали в незнакомый мир, состоящий, с одной стороны, из рынка, с другой — из экспертов, сюда я включаю музеи, журналы, кураторов, критиков, и т.п.

Казалось бы, трудно представить себе два более непохожих мира, чем советская армия и художественная жизнь Нью-Йорка. С одной стороны, тотальная несвобода, с другой — полная свобода, с одной стороны, невозможность принимать решения, с другой — необходимость принимать их каждую минуту. Объединяет эти две ситуации то, что любые отклонения от правил и там и тут ведут к суровым последствиям. Свобода действий и даже мыслей — недоступная роскошь для эмигранта. Он на несколько лет попадает в бюрократическую систему, где его не бьют и не подвергают сознательному унижению, тем не менее его самооценка катастрофически падает. В армии он может страдать от невозможности пробежать 40 километров в противогазе. В эмиграции он страдает от невозможности сказать, понять, что тебе говорят, или рассчитать последствия своих действий — для моцарта из сталинского парника это может оказаться пострашнее армии.

— Если бы я знал, что меня ждет, — говорит Косолапов, — я бы десять раз подумал, прежде чем уезжать. За 32 года жизни в Америке она не стала для меня комфортабельной средой.

Несмотря на некомфортабельность среды Александр Косолапов стал в Америке брэндом. Бесконечно оттачивая формулу соцартовского лозунга, он довел ее до максимально компактной формы. Действенность формулы подтвердила и бурная реакция на его работы на московской выставке «Осторожно: религия», и готовность российских олигархов покупать его работы за большие деньги.

В каком-то смысле он вернулся к истокам — в Россию и в скульптуру. Можно ли ожидать, что он вернется в Россию совсем, на ПМЖ? Сам он считает это невозможным.

— Мои покупатели находятся в России, я провожу там больше половины своего времени, но вернуться совсем я бы не смог. Я все-таки 32 года дышал высокогорным воздухом, насыщенным кислородом, с запахом альпийских лугов. Там было трудно, но в Москве я задыхаюсь.

Речь, разумеется, идет не о реальном кислороде (которого, впрочем, в Москве тоже нет), а об ощущении свободы. Да, в России еще сохранилась культура, которая тебя мягко и ласково облегает, но она при этом позволяет тебе делать все меньше и меньше резких движений. Скульптура Ленин-Микки-Маус объехала все музеи мира, Косолапова пригласили привезти ее на выставку Москва—Берлин, но в последний момент для нее «не нашлось места».

— В России по-прежнему нельзя шутить над родным, — говорит он. — Сказать, что Ленин преступник и убийца, можно, а смеяться и приделывать к нему голову мыши нельзя. Пусть плохой, но свой.

Можно сказать, что художник Александр Косолапов не создал нового направления в искусстве и не породил учеников и подражателей. Он работал в рамках движения соц-арта, созданного и сформулированного другими (хотя и с его участием). Тем не менее, работая в этом направлении больше 40 лет, ему удалось довести формулы соц-арта до предельного лаконизма. Его работы стали мгновенно узнаваемыми товарными знаками, а сам Косолапов стал брэндом.

Когда-то в начале его нью-йоркской карьеры компания Coca-Cola пыталась судиться с ним из-за несанкционированного использования ее товарного знака. Сегодня, когда идеи Косолапова растащены и напечатаны во всем мире на майках и матрешках, собирается ли он судиться с пиратами?

— Нет, — отвечает Косолапов с улыбкой. — Раньше воровал я, теперь воруют у меня. Все справедливо.